Статьи

Статья посвящена неизученному живописному портрету адмирала Петра Ивановича Рикорда — выдающегося флотоводца, дипломата и ученого XIX в., сыгравшего заметную роль в истории Российской империи. Фигура Рикорда, отличившегося как военными подвигами, так и дипломатическими инициативами, занимает почетное место в российской истории, однако его прижизненные портретные изображения крайне редки и малоизвестны. В исследовании основное внимание уделено непарадному портрету адмирала, авторство и датировка которого долгие годы оставались неопределенными. Анализ архивных источников позволил установить его автора — художника Дмитрия Петровича Маляренко (1824–1860), выпускника Императорской Академии художеств, позднее удостоенного звания академика. Данный факт представляется принципиально важным для искусствоведения, поскольку до последнего времени в наследии Маляренко числилось всего несколько работ. Биография живописца, чье дарование позволило ему освободиться от крепостной зависимости и войти в круг признанных портретистов середины XIX в., была воссоздана по архивным документам Российского государственного исторического архива. Портрет Рикорда, представленный впервые на выставке Императорской Академии художеств в 1854 г., интерпретируется как образец академической портретной школы середины XIX в. Композиция, колористическое решение и внимание к деталям свидетельствуют о высоком мастерстве Маляренко, а богатство символических элементов, присутствующих на портрете, — бюст И. Каподистрии, портрет В.М. Головнина, книги, связанные с морскими экспедициями, — раскрывают интеллектуальный и личностный мир адмирала. Открытие авторства портрета адмирала Рикорда существенно расширяет представления о наследии Маляренко в контексте истории русской портретной живописи XIX в. Исследование демонстрирует, насколько важен комплексный подход, объединяющий архивную работу, искусствоведческий анализ и биографические изыскания. На фоне 250-летия со дня рождения П.И. Рикорда, отмечавшегося зимой 2026 г., данное открытие не только актуализирует его исторические заслуги, но и способствует переоценке вклада малоизвестных портретистов в художественную культуру России.

Отношения П.М. Третьякова с художниками, произведениями которых он пополнял свою галерею, — обширная тема, раскрывающая многие аспекты жизни коллекционера, его представления об искусстве и об эпохе, в которую он жил, его эстетические симпатии. История приобретения произведений того или иного художника в галерею, место, которое П.М. Третьяков отводил этим произведениям в экспозиции, а также переписка и воспоминания, освещающие историю формирования его коллекции, — всё это позволяет составить представление об отношении коллекционера к творчеству конкретных мастеров. Рассмотрение перечисленных аспектов деятельности П.М. Третьякова подводит к решению и более сложной задачи, связанной с реконструкцией роли и места каждого живописца, чьи работы представлены в созданной им галерее, в истории отечественного искусства. П.М. Третьяков выделял художественную деятельность В.М. Васнецова, высоко оценивал его решение участвовать в росписи Владимирского собора в Киеве, поддерживал мастера на протяжении многих лет его жизни. Несмотря на неоднозначное отношение современников к творчеству В.М. Васнецова, Павел Михайлович приобретал его произведения и принимал их в дар. К концу жизни коллекционера «монография Васнецова» в галерее насчитывала десятки живописных и графических произведений. Есть все основания считать, что П.М. Третьяков стал одним из первых, кто сумел вовремя оценить оригинальный художественный стиль В.М. Васнецова в области церковных росписей и сказочно-былинного направления в русской живописи конца XIX в. Анализ экспозиции галереи — в частности, зала В.М. Васнецова — позволяет говорить о продуманном и далеко не случайном итоговом решении П.М. Третьякова, отражающем его отношение к искусству мастера, а также место живописца в художественном поле современного искусства в рамках движения от реализма к символизму и модерну.

В статье рассматриваются основные вехи развития исторической географии России. Освещен процесс складывания ее как отрасли науки, а также показано, как эта область знания структурировалась в учебную дисциплину. Описан вклад ученых Московского университета в этот процесс. Представлен обзор становления преподавания в Московском университете исторической географии как вспомогательной исторической дисциплины с конца XIX в. до середины XX в. Непростой и длительный путь складывания исторической географии как науки был обусловлен спецификой предмета и междисциплинарным характером историко-географического знания. Определение собственного предметного поля исторической географии как науки потребовало длительного времени. В статье рассказывается о вкладе известных ученых XVIII–XIX вв. (В.Н. Татищева, М.В. Ломоносова, Н.И. Надеждина, С.М. Соловьева, В.О. Ключевского и др.) в развитие исторической географии. В конце XIX — начале ХХ в. накопление результатов разработки историко-географической проблематики привело к тому, что этот предмет стал преподаваться в высших учебных заведениях России, он получил статус учебной дисциплины. Опыт преподавания исторической географии в России насчитывает чуть более ста лет. Применительно к Московскому университету можно выделить несколько этапов в развитии исторической географии как учебной дисциплины. Акцентирован вклад Д.Н. Анучина как инициатора чтения курса по исторической географии в Московском университете. Показано становление преподавания исторической географии в университете в XX в., связанное прежде всего с именами М.К. Любавского и Ю.В. Готье, а позже — В.К. Яцунского. Отмечена роль кафедры источниковедения исторического факультета Московского университета и лично академика М.Н. Тихомирова в развитии этой науки и организации преподавания этой дисциплины, положившей начало современному состоянию ее преподавания на историческом факультете. Различные аспекты исторической географии представлены сегодня в образовательном процессе многих структурных подразделений МГУ.

Тема взаимоотношений государства и церкви в СССР на завершающем этапе Великой Отечественной войны и в первые годы после ее окончания всё чаще изучается на региональном материале — в настоящей статье речь идет о ситуации в Запорожской и Херсонской областях. В послевоенные годы оба региона (Херсонская область — с 1946 г.) входили в состав епархий с центрами соответственно в Днепропетровске и Одессе, поэтому в глазах епархиальных управлений и представителей Совета по делам Русской православной церкви они имели второстепенное значение. К тому же оба региона не были проблемными: противоречия между властными структурами и священниками возникали нечасто и быстро разрешались, а большинство духовенства, включая епископат, проявляло патриотизм и лояльность советскому государству и коммунистической партии. Заметных противоречий на национальной или языковой почве в Запорожской и Херсонской областях также не наблюдалось. После освобождения территорий Запорожской и Херсонской областей основными направлениями церковной политики в регионах были борьба с идеологическими последствиями немецкой оккупации и возвращение занятых приходами общественных зданий для размещения в них советских учреждений. Эти задачи были тесно взаимосвязаны: почти все без исключения церковные общины Русской православной церкви появились в изучаемых регионах во время оккупации. Считаясь с этим обстоятельством, власти не рассматривали церковную инфраструктуру как продукт немецкого присутствия, а среди священников и прихожан не отмечалось антисоветских настроений. Изъятие общественных зданий тоже имело скорее практическую, нежели идейно-политическую подоплеку: местные власти и уполномоченные Совета по делам Русской православной церкви всегда предлагали приходам альтернативы, и обе стороны старались решать спорные вопросы компромиссно. Так продолжалось до конца 1948 г., когда и в Херсонской, и в Запорожской областях число приходов стало постепенно сокращаться. В этом отношении ситуация в регионах соответствовала общей картине по стране.

Несмотря на длительную историю исследований советских средств массовой информации, вопросы их хозяйственного развития изучены мало. Тема финансирования и экономики СМИ практически не разрабатывалась в отечественной науке в советский период и почти не вызывает интереса сегодня. Однако исследование этого вопроса, основанное на введении в оборот архивных данных, позволяет открыть новые интересные стороны функционирования советской политической и идеологической систем. В статье рассматриваются особенности хозяйственного развития крупнейшего партийного издательства «Правда» в 1920-х гг. Советская система печати за это десятилетие прошла путь от экстраординарного существования в условиях военного коммунизма до становления плановых начал своего экономического функционирования. Причем значительную часть этого периода она осуществляла свою хозяйственную деятельность на принципах, порожденных новой экономической политикой. Издательство «Правда», несмотря на свой особый политический статус, также функционировало в частично рыночных условиях. Хозяйственными задачами издательства в 1920-е гг. были оптимизация производственных процессов, достижение самоокупаемости и выпуск широкой номенклатуры печатной продукции с минимальным привлечением государственных ресурсов. Коллектив издательства в целом справлялся с этой задачей. К концу 1920-х гг. «Правда» превратилась в крупное полифункциональное предприятие, выпускавшее 4 газеты, 9 журналов и некоторый объем непериодической печати. Общий разовый тираж в 1929 г. превышал 1 миллион экземпляров периодики. Однако хозяйственное развитие «Правды» в течение 1920-х гг. сталкивалось с целым рядом объективных и субъективных сложностей. Это существенный дефицит ресурсов, кадров, инфраструктурных и производственных мощностей. Организация системы труда на предприятии была далека от оптимальной, а политические задачи, которые ставились перед ним партией, приводили к росту издержек. Тем не менее, в течение 1920-х гг. издательство «Правда» выглядело одним из наиболее эффективных советских предприятий печати. Впрочем, такая эффективность была во многом связана с его привилегированным хозяйственным положением.

Цель настоящей статьи заключается в установлении информативной ценности делопроизводственных материалов Правительственной контрольно-оптационной комиссии Эстонской Республики, отвечавшей за организацию получения гражданства эстонцами, проживавшими на территории Советской России после распада Российской империи и желавшими вернуться на свою историческую родину, а также организацию их переселения в 1920–1922 гг. Деятельность Правительственной контрольно-оптационной комиссии Эстонской Республики способствовала упорядочиванию миграционного потока, начало которому было положено первыми правовыми документами советской власти, декларировавшими право народов на самоопределение, положениями Тартуского мирного договора между РСФСР и с Эстонией, подписанного в феврале 1920 г., Декларацией о независимости Эстонии и Законом о гражданстве Эстонской Республики 1918 г. На примере изучения этапов сложносоставного процесса эмиграции эстонцев в начале 1920–х гг. показаны возможности делопроизводственных материалов, хранящихся в Национальном архиве Эстонии, большинство которых ранее не были введены в научный оборот, для изучения диаспоральных и миграционных процессов. Систематизация архивных источников по истории эмиграции эстонцев из Советской России делает возможной реконструкцию этапов миграционного процесса начиная с момента подачи заявления о гражданстве и заканчивая переездом в Эстонию в эшелонах Петроэвака. Применение микроисторического подхода дает возможность изучить повседневность и персональную судьбу эстонских оптантов, обретение гражданства которыми было невозможно без возвращения на территорию образованного государства Эстония. Авторы приходят к заключению, что делопроизводственные материалы Правительственной контрольно-оптационной комиссии Эстонской Республики позволяют выделить подготовительный этап, связанный с определением состава потенциальных мигрантов, к которым относились эстонцы, оптировавшие гражданство, и непосредственно этап, связанный с процессом переезда на новое место жительства. Делопроизводство учреждения, отвечавшего за организацию и контроль переселения, помогает исследовать данный миграционный процесс с разных сторон, не ограничиваясь сугубо политологическим или историческим подходом, а рассматривая его в фокусе междисциплинарных исследований.

В конце XIX в. представители русской аристократии и высшей бюрократии консервативной политической ориентации, которые считали, что курс нового императора Николая II недостаточно соответствует политическим идеалам его отца и поэтому следует популяризировать в обществе смыслы и ценности царствования Александра III, создали для этой цели специальную организацию. Она получила название Общество ревнителей русского исторического просвещения в память императора Александра III. Главой общества стал граф С.Д. Шереметев, близкий к покойному императору и сохранивший тесные контакты с вдовствующей императрицей Марией Федоровной. Деятельность Общества ревнителей предполагала широкую просветительскую работу на началах, противоположных идеям либерализма и конституционализма, набиравшим силу и становившимся все более популярными в обществе. Одним из направлений деятельности Общества ревнителей стало издание специальной литературы, а в рамках этого направления — переводы произведений зарубежных авторов, которые по своему содержанию соответствовали идеологии этой организации, с целью их последующего издания и распространения. В статье рассматривается, как происходило формирование специальной структуры в рамках Общества ревнителей — Переводной комиссии, которая находилась в ведении Издательского отделения организации и которой вменялись в обязанность подбор таких произведений, организация их перевода и публикации. Приводя комментированное перечисление книг, которые были переведены, автор обращает внимание на то, что эти переводы в основном не были опубликованы, и делает предположение, почему их ожидала именно такая судьба. Вместе с тем отмечаются попытки членов Общества ревнителей исправить подобную ситуацию. Специальное внимание уделяется вопросу финансирования работы переводчиков, которое осуществлялось в том числе самим руководителем Общества ревнителей графом С.Д. Шереметевым. В конце статьи приводится общее заключение об итогах деятельности Переводной комиссии Общества ревнителей, отмечаются бессистемность подбора книг для перевода и их слабое соответствие заявленной цели организации.

Изучение восприятия М.Н. Каткова его французскими коллегами-современниками весьма значимо с учетом той большой роли, которую этот публицист сыграл в пропаганде русско-французского сближения в конце 1880-х гг. Каков был образ М.Н. Каткова среди его коллег во Франции и был ли кто-то из них готов признать его франкофилом? Именно на этот вопрос намеревается ответить автор, предпринимая попытку закрыть соответствующий пробел в отечественной и зарубежной историографии. Cледует учитывать, что матрица восприятия М.Н. Каткова во Франции была заложена еще в годы Второй империи. Его призывы — в частности, к беспощадному подавлению Польского восстания 1863 г., равно как и к активной политике России на Балканах, — уже к 1870 г. обеспечили ему славу вождя «ультрамосковской партии» и «апостола панславизма». Критический комментарий Каткова к политическим событиям во Франции 1870-х гг., мрачные предсказания недолговечности Третьей республики, рассуждения о «ничтожности» ее власти и утрате ее позиций на международной арене также не могли не сказываться на образе Каткова у его французских коллег, стоявших на либеральных и республиканских позициях. Тем не менее для широкого круга французских изданий — от республиканских “La Nouvelle Revue” и “Le Matin” до бонапартистской “Le Pays” и социалистической “L’Intransigeant” — антигерманского звучания публицистики «позднего Каткова» оказалось достаточно, чтобы провозгласить его «другом Франции» в логике «враг моего врага — мой друг». Близкие к правительству “Journal des Debats”, “Le Temps”, “Republique française” относились к «франкофильству» Каткова с еще большим скепсисом, нервно реагируя также на поднимавшуюся волну буланжистского движения. Печатный орган республиканцев-радикалов “La Justice” и социалистическая пресса относились к Каткову резко негативно, рисуя его портрет только черными красками. Однако уже в 1890-е гг. образ Каткова как «провозвестника» русско-французского союза и «друга Франции» возобладал.

Известное среди исследователей старообрядческой литературы выговское послание «благопослушным и трудоподвижным братиям» до сих пор не рассматривалось в историографии сколь-либо подробно, в том числе с точки зрения системы образов и в рамках изучения темы моря в выговских нарративах XVIII–XIX вв. Предлагаемая статья восполняет этот пробел. Данное послание было написано, как предполагается, одним из основателей старообрядческой Выговской пустыни Семеном Денисовым во второй четверти XVIII в. Появление послания было связано, очевидно, с активным зарождением и плодотворной деятельностью выговского промыслового флота в 1720-е гг. Такой флот был необходим расширявшейся поморской старообрядческой пустыни для поддержания ее физического существования, пропитания и добывания средств от продажи морской добычи. Хозяйственная сфера жизни Выгореции и ее насельников была не менее важна, чем литературно-духовная. В данном случае на примере изучаемого послания соединились оба этих аспекта, поскольку духовные власти Выга стремились регламентировать различные ключевые направления повседневной жизни старообрядческой обители, среди которых одно из важных мест занимали морские промыслы, куда посылались многие выговские трудники. В связи со всем сказанным, как можно уверенно предполагать, и было написано данное послание, обращенное к трудникам на морских промыслах. Произведение создано по всем канонам выговской риторической школы, его содержание крайне интересно и ярко отражает весь драматизм судьбы морских трудников. Эти люди каждый день рисковали жизнью, и они описываются автором послания как будущие страдальцы за Христа, которые унаследуют вечную жизнь, совершая свой подвиг на море, не только физический, но и духовный. В послании «благопослушным и трудоподвижным братиям» представлены живописные образы суровой морской природы, постоянными мотивами сочинения являются ароматы и вкусы моря, а также непрерывного молитвенного поминовения морских трудников выговской братией.

Образ крылатой Афины достаточно редко появляется в древнегреческом архаическом искусстве. Известны немногочисленные, относящиеся к разным видам искусства памятники, дающие примеры такой иконографии. В этот перечень входят фрагменты архитектурной храмовой декорации, произведения вазописи, глиптики, терракотовые расписные саркофаги. Область их обнаружения и производства довольно широка: Малая Азия, Аттика и Этрурия. Большинство из перечисленных памятников датируется концом VI в. до н.э. и существует наряду со множеством других, представляющих Афину бескрылой, в устойчивой и узнаваемой иконографии. Примеры изображений главных богов олимпийского пантеона (например, Зевса) крылатыми в целом крайне редки и относятся почти исключительно к эпохе ранней архаики (за исключением Артемиды). Более того, к концу VI в. до н.э. сложилась устойчивая иконография определенного круга богов и богинь, которых принято было изображать крылатыми. Среди них Эос, Ирида, Эрида, Борей и др. Афина в этот круг явно не входила. Нет сомнений, что мастерам, создававшим образы крылатой Афины, были хорошо известны ставшие каноническими примеры репрезентации богини, и для отступления от общепринятого правила должны были существовать веские причины. Вероятно, эти необычные характеристики были связаны с различными оттенками культа Афины в разных регионах. Трудность интерпретации заключается в отсутствии каких-либо письменных источников, проливающих свет на семантику образа. В распоряжении исследователей остаются только сами памятники. Однако они находятся в плохой сохранности, а крылатая Афина часто представлена как одиночная фигура без дополнительных атрибутов или сопровождающих фигур, которые могли бы помочь в осмыслении образа. Тем не менее, не претендуя на полноту интерпретации, авторы статьи предлагают ряд доводов в пользу того, что необычная иконография божества была семантически связана с одной из важнейших тем в древнегреческой культуре — темой героического бессмертия.

В статье рассмотрены источниковедческие приемы изучения комплексов изобразительных источников. Использованы наработки автора, сделанные при подготовке и в процессе чтения лекционного курса «Источниковедение изобразительных источников», который преподается как обязательный для всех студентов, специализирующихся по кафедре источниковедения исторического факультета МГУ имени М.В. Ломоносова. Общая концепция источниковедения изобразительных источников предложена академиком И.Д. Ковальченко. Специфическая форма выражения зафиксированной в них информации о действительности требует от историка обязательной ее дешифровки. Как правило, необходимо также использование сведений других источников. В статье впервые ставится задача показать особенности изучения нескольких комплексов носителей визуальной информации, созданных в разных целях и в разное время. При этом в отобранных автором примерах изображение как определяющая характеристика типа источников анализируется в контексте дополнительных данных, которые сообщают об объекте изучения письменные материалы. Произведения живописи Древней Руси — миниатюры лицевых летописных сводов — иллюстрировали фрагменты текстов, привлечение которых необходимо для понимания изобразительного образа. Атрибутировать портрет, прежде всего парадный, помогают описания мундиров, статуты орденов, соответствующие Табели о рангах. Полотно, на котором историческое событие зафиксировано кистью художника-очевидца, содержит визуальное свидетельство факта действительности и одновременно отражает видение автором произведения предмета изображения. Карикатура как произведение сатирической графики — оперативный публицистический отклик на значимое для современников событие. Специфической особенностью этого источника является соединение в нем рисунка и текста. Последний может дополнять изображение, пояснять его, диссонировать с ним, либо попадать в резонанс. Изобретение фотографии, а затем кино позволило создавать источники, в которых изображение фиксировалось с помощью технического устройства. Фотограф направлял объектив камеры на предмет съемки, определяя тем самым границы кадра. Кинофильм отражает событие не только наглядно и образно, но и в движении, близком к происходящему в реальной жизни.

Авторы рассматривают заявленную тему в двух аспектах — историческом и социально-философском. В американской фильмографии работы, посвященные ядерному оружию и его применению, создавались в соответствии с потребностями времени. Исходя из этого, установлены хронологические рамки статьи. Начальный рубеж исследования — выход первого художественного фильма США, посвященного ядерному оружию, снятого в 1947 г. Конечная дата — 1964 г. — отражает определенные изменения в советско-американских отношениях. Таким образом, оказалась охваченной кинопродукция времени трех администраций — Трумэна, Эйзенхауэра, Кеннеди–Джонсона. Каждый из фильмов формирует свои социальные стереотипы, в которых обязательным атрибутом является противоборство с СССР. В соответствии с духом времени меняется направленность кинолент. Во время администрации Трумэна демонстрировались оправдание атомных бомбардировок Японии и необходимость подобных действий в будущем. При президенте Эйзенхауэре был снят лишь один фильм, посвященный ядерной войне и имеющий апокалиптический сценарий. Сразу три киноленты, отражающие вопросы ядерной политики США, вышли после смерти президента США Кеннеди. Они были выполнены в трех жанрах — комедии, драмы (триллера) и детектива. Каждая из кинолент так или иначе показывала доминирование США над другими странами, но при этом отражала важность переговорного процесса. Эти фильмы были выпушены в прокат в 1964 г. Авторы выводят фильмы США, посвященные ядерной войне, в отдельное направление кинематографии. Оно позволяло работать с массовым сознанием американских граждан, формируя неприятие Советского Союза и чувство патриотизма в отношении своей страны. В рассмотренных фильмах персонажи-военные неизменно следуют принципам воинского долга, даже несмотря на страшные последствия. Авторы статьи считают, что тема фильмографии, посвященной ядерному оружию, имеет потенциал исследования путем расширения хронологических рамок, географического охвата и предметной области. Так, например, отдельного изучения требуют вопросы теории ядерной войны, отраженные в кинопродукции.

После завершения Второй мировой войны в большинстве западноевропейских стран, несмотря на специфику присущих им экономических, политических, национальных и культурных традиций, широкое распространение получила идея европейской интеграции. К ее реализации, помимо специалистов разных профилей, были привлечены также историки, перед которыми была поставлена задача разработать один из важнейших механизмов формирования европейской общности — единый для западноевропейских государств школьный учебник. В 1953–1954 гг. под эгидой Совета Европы прошли совещания историков, посвященные поиску критериев и концепции такого учебника. Материалы этих конференций, ставшие доступными академику Анне Михайловне Панкратовой (1897–1957), она сочла необходимым направить в ЦК КПСС. В сопровождающем письме она предлагала принять ответные меры и организовать кампанию по разоблачению проводимого в ряде стран Западной Европы пересмотра школьных учебников истории, целью которого была пропаганда идеи европейской общности. А.М. Панкратовой представлялось важным проинформировать директоров институтов истории и редакторов исторических журналов Германской Демократической Республики и европейских стран народной демократии о результатах работы прошедших конференций, а в Москве она предлагала организовать совещание, в ходе которого представители академий, высшей и средней школ СССР, европейских стран народной демократии, прогрессивные историки европейских капиталистических стран могли бы выступить с докладами, разоблачающими деятельность пропагандистов европейской идеи, фальсифицирующей, по ее мнению, историю. По результатам работы совещания она рекомендовала принять обращение к историкам всех стран Европы, подчеркивая патриотическую роль исторической науки. А.М. Панкратова предлагала включить в повестку предстоящего в 1955 г. в Риме X Всемирного конгресса историков доклад, посвященный национальному значению и патриотическим задачам исторической науки, присоединиться к «Европейской культурной конвенции» и принять участие в организуемой Европейским Советом III конференции историков. Однако Отдел науки и культуры ЦК КПСС эти предложения отклонил.

На протяжении семи с лишним десятилетий американо-израильские отношения претерпели значительные трансформации, отражающиеся на современном внешнеполитическом курсе США в ближневосточном регионе. Изначально Соединенные Штаты не планировали использовать здесь свои вооруженные силы, искали баланс в отношениях с арабскими странами — поставщиками нефти. Однако палестинский вопрос, а затем возникновение государства Израиль постепенно внесли свои коррективы в ближневосточную стратегию Вашингтона. Израиль постепенно становился главным партнером США в регионе, а Вашингтон оказывался все сильнее вовлеченным в сложный палестино-израильский конфликт. В настоящей статье исследуются развитие данной проблемы в первые послевоенные годы, когда формировалась новая внешнеполитическая стратегия США, а проблема Палестины заняла важное место в политике нескольких государств. Переломный момент мировой истории 1940-х гг. — окончание Второй мировой войны и начало холодной войны — положил начало новой внешнеполитической картине мира и вызвал ряд геополитических кризисов, включая арабо-израильский конфликт, не завершенный до настоящего времени, поскольку легший в его основание палестинский вопрос не получил окончательного разрешения. Анализ материалов Конгресса и общественного мнения позволяет выявить важность палестинского вопроса для США как в контексте геополитических интересов, так и в свете стремления вытеснить традиционных акторов из региона. Дискуссии и резолюции, обсуждавшиеся в Конгрессе, отражают сложность и значимость проблемы, хотя решение вопроса Палестины в итоге осталось за исполнительной властью. Вместе с тем, материалы Конгресса — это достаточно сложный для изучения источник, требующий разнообразных подходов. Автор статьи показывает, что палестинский вопрос стал пересекаться с несколькими стратегическими направлениями в послевоенной внешней политике США, и подчеркивает его важность и актуальность для понимания глобальных процессов в регионе. В исследовании используется количественный анализ, которые помогает проследить пики и спады дискуссии вокруг Палестины в 1946–1947 гг.