Вестник МГУ. Серия 8. История. 2025. № 5

В статье анализируется проведение губернской реформы Екатерины II и ставится цель выяснить, насколько последовательно при определении границ новых наместничеств был воплощен декларированный в «Учреждении для управления губерний» 1775 г. принцип примерного равенства населения (от 300 до 400 тыс. душ мужского пола) и какие еще факторы влияли на становление новой системы административно-территориального деления. Исследование основано на изучении пространственной модели, состоящей из двух соотнесенных между собой электронных карт, отражающих административное деление накануне реформы и после ее завершения, составленных на основании широкого круга картографических и статистических источников того времени. Модель позволяет увидеть, какие территории относились к каждому из регионов (провинций и губерний — до реформы, наместничеств и областей — после), и позволяет детально реконструировать картину перераспределения земель. Карты исследуются в сопоставлении с итоговыми данными IV ревизии 1781–1783 гг. Исследование охватывает территории, на которых до реформы 1775 г. существовало традиционное деление на губернии, провинции и уезды, — Московскую, Новгородскую, Архангелогородскую, Санкт-Петербургскую, Смоленскую, Нижегородскую, Воронежскую, Белгородскую, Казанскую, Оренбургскую, Астраханскую губернии. За этими рамками остаются Выборгская, Лифляндская и Эстляндская губернии, Сибирь, территории, приобретенные по первому разделу Польши, и др., где такое деление либо отсутствовало, либо основывалось на местных традициях, имевших существенные особенности. Показано, что обмена землями между исследуемыми территориями и окраинами не происходило, т.е. вычленение такого ареала соответствует замыслу авторов реформы. Выяснилось, что указная норма населения применялась при определении границ новых наместничеств непоследовательно, от нее делались значительные отступления как в большую, так и в меньшую сторону. Это было вызвано малой населенностью окраин, характером проведения реформы, упразднением ряда густонаселенных провинций, население которых распределялось между соседними формирующимися наместничествами, и иными факторами.

Во второй половине XVIII — начале XIX в. заметную роль в экономической жизни Русского Севера играли промыслы на отдаленных архипелагах и островах Арктики. Участниками промыслов были выходцы из крестьян и горожан поморских сел, Архангельска, Холмогор и других мест. Ключевую роль в промыслах играл кормщик, от способностей, знания и опыта которого зависел не только успех дела, но и жизнь людей. В статье рассматривается биография одного из таких кормщиков — Ивана Рогачева, крестьянина Кушерецкой волости. На основе разнообразных источников (ревизских сказок, метрических записей, документов Архангельской портовой таможни и Беломорской торговой компании) восстанавливается его жизненный путь. Биографии кормщиков, ходивших на Новую Землю и Шпицберген, до недавнего времени не были предметом специального исследования. От изучения этого вопроса зависит раскрытие таких проблем, как порядок формирования промысловой артели и устойчивость ее состава, роль кормщика в организации охоты и зимовок на полярных архипелагах. Кроме этого, исследование биографий кормщиков позволит составить социальный портрет этой группы общества Русского Севера, выявить ее типичные и особенные черты. В статье прослежены основные этапы службы Рогачева. Ее начало связано с выходом на промысел от Выгорецкого старообрядческого общежительства, которое вело промыслы в отдаленных районах Арктики, являясь одним из наиболее крупных организаторов промысловых экспедиций на Грумант. Длительное участие Рогачева в промысле Выгорецкого общежительства объясняется конфессиональной принадлежностью кормщика, бывшего старовером. В 1806 г. Рогачев поступает на службу в Беломорскую торговую компанию. Документы финансового учета компании дают возможность объяснить его выбор: Рогачев был одним из самых высокооплачиваемых кормщиков компании. Заметным отличием биографии Рогачева от других кормщиков является сохранение им крестьянского сословного состояния. Занимаясь всю жизнь промыслами, Рогачев не переехал жить в Архангельск, его семья жила в Кушерецкой волости.

Начиная с середины 1920-х гг. нарком просвещения РСФСР А.В. Луначарский, женившийся на молодой и любившей красивую жизнь актрисе Н.А. Розенель, все чаще обращался к высшему партийному руководству с просьбами о разнообразных номенклатурных привилегиях. Он отстаивал необходимость постоянного закрепления за ним служебной машины (которой нередко пользовалась жена, что вызывало порой скандальные инциденты), требовал для себя и супруги бесплатного и комфортабельного проезда по железным дорогам СССР. Луначарский просил секретаря ЦИК СССР А.С. Енукидзе и других адресатов своих писем с пометкой «секретно» о предоставлении ему и всей его второй семье отдыха на советских курортах, а также казенной дачи на летний период в одной из бывших подмосковных дворянских усадеб. При этом Луначарский, несмотря на свои коммунистические убеждения, не желал отдыхать на «больших рабочих курортах», где, по его словам, царят «склоки, жалобы и всяческая буза». Много времени занимала переписка и о заграничных командировках, в которые Луначарский отправлялся вместе с молодой женой, мотивируя это или тем, что она тяжело больна и нуждается в лечении, или мнением врачей, запрещавших ему ехать одному. При поездках в Западную Европу нарком просвещения просил о выдаче ему командировочных, позволявших его семье жить на широкую ногу в капиталистических странах. Постоянные просьбы главы Наркомпроса о материальной помощи и о предоставлении ему, супруге и ее родственникам разнообразных льгот, не всегда завершавшиеся удачей, указывают на сравнительно невысокое место Луначарского среди советской политической элиты второй половины 1920-х — начала 1930-х гг. Эти просьбы и переписка по ним способствовали еще большему падению авторитета руководителя советского просвещения в глазах И.В. Сталина и его окружения, возможно, повлияв на отставку Луначарского с поста наркома просвещения в 1929 г.

Во вступительной части статьи анализируется современная западная историография поставленной проблемы. В книгах и статьях Л. Бетелла, У. Лафибера, К. Блэсиера, Т. Гальперина Донги и ряда других авторов рассматривается в положительном ключе лишь влияние США на страны Латинской Америки, замалчиваются важнейшие события послевоенных лет. Объективные оценки воздействия СССР на страны континента можно встретить в работах советских латиноамериканистов. В них отмечаются дипломатические последствия Победы, рост массовости и боевитости коммунистического и рабочего движения. Автор комплексно рассматривает события в Латинской Америке, связанные с Великой Победой советского народа в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг. К ним относятся установление дипломатических отношений СССР с большинством стран региона, расширение левого и коммунистического движения, а также повсеместное распространение прогрессивного национал-реформизма, который использовал советские достижения в области индустриализации, импортозамещения, социальных преобразований. Делается вывод о том, что влияние Великой Победы в Латинской Америке было особенно ощутимым в 1945–1948 гг. На Кубе, в Боливии, Венесуэле, ряде других стран к власти пришли лидеры, выступавшие за демократические реформы. Сменили политическую ориентацию и перешли на прогрессивные позиции известные политики Х.Д. Перон (Аргентина) и Ж. Варгас (Бразилия). Соединенным Штатам стоило немалых усилий, чтобы справиться с этими тенденциями, повернуть вспять достигнутые успехи. Развернув широкомасштабную пропаганду, оказав беспрецедентное давление на лидеров латиноамериканских стран, США задействовали в свою пользу международные конференции в Чапультепеке (1945) и Рио-де-Жанейро (1947). Во время конференции в Боготе (1948) они не остановились перед убийством известного прогрессивного деятеля Х. Гайтана и клеветнически приписали его, а также последовавшие народные восстания («Боготасо») «проискам Коминформа». В итоге был взят курс на реорганизацию межамериканской системы, «блоковую дипломатию», ставшую послушным орудием холодной войны, и на государственные перевороты.

На протяжении семи с лишним десятилетий американо-израильские отношения претерпели значительные трансформации, отражающиеся на современном внешнеполитическом курсе США в ближневосточном регионе. Изначально Соединенные Штаты не планировали использовать здесь свои вооруженные силы, искали баланс в отношениях с арабскими странами — поставщиками нефти. Однако палестинский вопрос, а затем возникновение государства Израиль постепенно внесли свои коррективы в ближневосточную стратегию Вашингтона. Израиль постепенно становился главным партнером США в регионе, а Вашингтон оказывался все сильнее вовлеченным в сложный палестино-израильский конфликт. В настоящей статье исследуются развитие данной проблемы в первые послевоенные годы, когда формировалась новая внешнеполитическая стратегия США, а проблема Палестины заняла важное место в политике нескольких государств. Переломный момент мировой истории 1940-х гг. — окончание Второй мировой войны и начало холодной войны — положил начало новой внешнеполитической картине мира и вызвал ряд геополитических кризисов, включая арабо-израильский конфликт, не завершенный до настоящего времени, поскольку легший в его основание палестинский вопрос не получил окончательного разрешения. Анализ материалов Конгресса и общественного мнения позволяет выявить важность палестинского вопроса для США как в контексте геополитических интересов, так и в свете стремления вытеснить традиционных акторов из региона. Дискуссии и резолюции, обсуждавшиеся в Конгрессе, отражают сложность и значимость проблемы, хотя решение вопроса Палестины в итоге осталось за исполнительной властью. Вместе с тем, материалы Конгресса — это достаточно сложный для изучения источник, требующий разнообразных подходов. Автор статьи показывает, что палестинский вопрос стал пересекаться с несколькими стратегическими направлениями в послевоенной внешней политике США, и подчеркивает его важность и актуальность для понимания глобальных процессов в регионе. В исследовании используется количественный анализ, которые помогает проследить пики и спады дискуссии вокруг Палестины в 1946–1947 гг.

После завершения Второй мировой войны в большинстве западноевропейских стран, несмотря на специфику присущих им экономических, политических, национальных и культурных традиций, широкое распространение получила идея европейской интеграции. К ее реализации, помимо специалистов разных профилей, были привлечены также историки, перед которыми была поставлена задача разработать один из важнейших механизмов формирования европейской общности — единый для западноевропейских государств школьный учебник. В 1953–1954 гг. под эгидой Совета Европы прошли совещания историков, посвященные поиску критериев и концепции такого учебника. Материалы этих конференций, ставшие доступными академику Анне Михайловне Панкратовой (1897–1957), она сочла необходимым направить в ЦК КПСС. В сопровождающем письме она предлагала принять ответные меры и организовать кампанию по разоблачению проводимого в ряде стран Западной Европы пересмотра школьных учебников истории, целью которого была пропаганда идеи европейской общности. А.М. Панкратовой представлялось важным проинформировать директоров институтов истории и редакторов исторических журналов Германской Демократической Республики и европейских стран народной демократии о результатах работы прошедших конференций, а в Москве она предлагала организовать совещание, в ходе которого представители академий, высшей и средней школ СССР, европейских стран народной демократии, прогрессивные историки европейских капиталистических стран могли бы выступить с докладами, разоблачающими деятельность пропагандистов европейской идеи, фальсифицирующей, по ее мнению, историю. По результатам работы совещания она рекомендовала принять обращение к историкам всех стран Европы, подчеркивая патриотическую роль исторической науки. А.М. Панкратова предлагала включить в повестку предстоящего в 1955 г. в Риме X Всемирного конгресса историков доклад, посвященный национальному значению и патриотическим задачам исторической науки, присоединиться к «Европейской культурной конвенции» и принять участие в организуемой Европейским Советом III конференции историков. Однако Отдел науки и культуры ЦК КПСС эти предложения отклонил.

Авторы рассматривают заявленную тему в двух аспектах — историческом и социально-философском. В американской фильмографии работы, посвященные ядерному оружию и его применению, создавались в соответствии с потребностями времени. Исходя из этого, установлены хронологические рамки статьи. Начальный рубеж исследования — выход первого художественного фильма США, посвященного ядерному оружию, снятого в 1947 г. Конечная дата — 1964 г. — отражает определенные изменения в советско-американских отношениях. Таким образом, оказалась охваченной кинопродукция времени трех администраций — Трумэна, Эйзенхауэра, Кеннеди–Джонсона. Каждый из фильмов формирует свои социальные стереотипы, в которых обязательным атрибутом является противоборство с СССР. В соответствии с духом времени меняется направленность кинолент. Во время администрации Трумэна демонстрировались оправдание атомных бомбардировок Японии и необходимость подобных действий в будущем. При президенте Эйзенхауэре был снят лишь один фильм, посвященный ядерной войне и имеющий апокалиптический сценарий. Сразу три киноленты, отражающие вопросы ядерной политики США, вышли после смерти президента США Кеннеди. Они были выполнены в трех жанрах — комедии, драмы (триллера) и детектива. Каждая из кинолент так или иначе показывала доминирование США над другими странами, но при этом отражала важность переговорного процесса. Эти фильмы были выпушены в прокат в 1964 г. Авторы выводят фильмы США, посвященные ядерной войне, в отдельное направление кинематографии. Оно позволяло работать с массовым сознанием американских граждан, формируя неприятие Советского Союза и чувство патриотизма в отношении своей страны. В рассмотренных фильмах персонажи-военные неизменно следуют принципам воинского долга, даже несмотря на страшные последствия. Авторы статьи считают, что тема фильмографии, посвященной ядерному оружию, имеет потенциал исследования путем расширения хронологических рамок, географического охвата и предметной области. Так, например, отдельного изучения требуют вопросы теории ядерной войны, отраженные в кинопродукции.

В статье рассмотрены источниковедческие приемы изучения комплексов изобразительных источников. Использованы наработки автора, сделанные при подготовке и в процессе чтения лекционного курса «Источниковедение изобразительных источников», который преподается как обязательный для всех студентов, специализирующихся по кафедре источниковедения исторического факультета МГУ имени М.В. Ломоносова. Общая концепция источниковедения изобразительных источников предложена академиком И.Д. Ковальченко. Специфическая форма выражения зафиксированной в них информации о действительности требует от историка обязательной ее дешифровки. Как правило, необходимо также использование сведений других источников. В статье впервые ставится задача показать особенности изучения нескольких комплексов носителей визуальной информации, созданных в разных целях и в разное время. При этом в отобранных автором примерах изображение как определяющая характеристика типа источников анализируется в контексте дополнительных данных, которые сообщают об объекте изучения письменные материалы. Произведения живописи Древней Руси — миниатюры лицевых летописных сводов — иллюстрировали фрагменты текстов, привлечение которых необходимо для понимания изобразительного образа. Атрибутировать портрет, прежде всего парадный, помогают описания мундиров, статуты орденов, соответствующие Табели о рангах. Полотно, на котором историческое событие зафиксировано кистью художника-очевидца, содержит визуальное свидетельство факта действительности и одновременно отражает видение автором произведения предмета изображения. Карикатура как произведение сатирической графики — оперативный публицистический отклик на значимое для современников событие. Специфической особенностью этого источника является соединение в нем рисунка и текста. Последний может дополнять изображение, пояснять его, диссонировать с ним, либо попадать в резонанс. Изобретение фотографии, а затем кино позволило создавать источники, в которых изображение фиксировалось с помощью технического устройства. Фотограф направлял объектив камеры на предмет съемки, определяя тем самым границы кадра. Кинофильм отражает событие не только наглядно и образно, но и в движении, близком к происходящему в реальной жизни.

Образ крылатой Афины достаточно редко появляется в древнегреческом архаическом искусстве. Известны немногочисленные, относящиеся к разным видам искусства памятники, дающие примеры такой иконографии. В этот перечень входят фрагменты архитектурной храмовой декорации, произведения вазописи, глиптики, терракотовые расписные саркофаги. Область их обнаружения и производства довольно широка: Малая Азия, Аттика и Этрурия. Большинство из перечисленных памятников датируется концом VI в. до н.э. и существует наряду со множеством других, представляющих Афину бескрылой, в устойчивой и узнаваемой иконографии. Примеры изображений главных богов олимпийского пантеона (например, Зевса) крылатыми в целом крайне редки и относятся почти исключительно к эпохе ранней архаики (за исключением Артемиды). Более того, к концу VI в. до н.э. сложилась устойчивая иконография определенного круга богов и богинь, которых принято было изображать крылатыми. Среди них Эос, Ирида, Эрида, Борей и др. Афина в этот круг явно не входила. Нет сомнений, что мастерам, создававшим образы крылатой Афины, были хорошо известны ставшие каноническими примеры репрезентации богини, и для отступления от общепринятого правила должны были существовать веские причины. Вероятно, эти необычные характеристики были связаны с различными оттенками культа Афины в разных регионах. Трудность интерпретации заключается в отсутствии каких-либо письменных источников, проливающих свет на семантику образа. В распоряжении исследователей остаются только сами памятники. Однако они находятся в плохой сохранности, а крылатая Афина часто представлена как одиночная фигура без дополнительных атрибутов или сопровождающих фигур, которые могли бы помочь в осмыслении образа. Тем не менее, не претендуя на полноту интерпретации, авторы статьи предлагают ряд доводов в пользу того, что необычная иконография божества была семантически связана с одной из важнейших тем в древнегреческой культуре — темой героического бессмертия.