Статьи

Анализ политики приобретений Павла Михайловича Третьякова (1832 –1898), одного из ведущих московских коллекционеров XIX столетия, серьезным образом повлиявшего на историю коллекционирования в России, разрушает стереотипный образ этого человека, сложившийся в искусствоведческой литературе и мемуаристике. Третьяков традиционно воспринимается скорее как человек законопослушный и консервативный в своих взглядах, нежели свободный и независимый. Кроме того, в советском искусствознании бытовало мнение, что у московского купца-коллекционера были выдающиеся советчики — художники демократической направленности, без которых он не приобретал ни одного произведения. Истории поступления в его собрание нескольких произведений — главных шедевров Третьяковской галереи — показательны сразу в нескольких отношениях. Они раскрывают непростую художественную атмосферу, в которой оказывался коллекционер, обнаруживают его многотрудные раздумья и, в конечном итоге, — независимое решение, в некоторых случаях требуют новых интерпретаций этих произведений. Третьяков всякий раз стоял перед сложным выбором, осознавая неоднозначность идей ряда полотен, приобретение которых могло, в том числе, навлечь неприятности на него, а впоследствии — и на галерею. Выбор картин современных мастеров, сделанный Павлом Михайловичем, заставляет выделить несколько аспектов, формирующих образ коллекционера: в какой момент были куплены рассматриваемые произведения — до их экспонирования, в течение выставки или после ее окончания; когда были высказаны мнения критиков, знатоков, корреспондентов — к моменту покупки или после; был ли сделан выбор коллекционером единолично, без учета мнения большинства; как его приобретения воспринимали близкие ему люди, единомышленники; как Третьяков относился к обвинениям в недостаточно верном отборе при создании картинной галереи русской живописи, и ряд других. На примере нескольких покупок произведений русского искусства выявлен путь коллекционера, принимавшего решения самостоятельно, чаще игнорируя советы корреспондентов и единомышленников, а также мнения современной критики, но подчас и прислушиваясь к ним.

Ножи — одна из самых распространенных и массовых категорий находок на средневековых археологических памятниках. Поэтому они могут служить источником не только для исследования техник древних производств, но и для решения различных общеисторических вопросов. Данная статья посвящена работам отечественных и зарубежных археологов, занимавшихся изучением ножей как с типологической, так и с технологической точки зрения. И хотя основной упор был сделан на историю изучения коллекции, происходящей с территории Гнёздовского археологического комплекса, имеющей в своем составе около 1000 ножей и их фрагментов, тем не менее раскрыть проблему полностью, без привлечения сторонних исследований, невозможно. Круг публикаций, так или иначе затрагивающих проблемы изучения средневековых ножей и определение технологии их производства на основе анализа структуры металла, представляется практически неохватным. Данная статья включает обзор наиболее ранних публикаций, содержащих сведения о ножах из раскопок Гнёздова и их оценку в последующей историографии, а также основные классификационные схемы, предложенные для ножей в отечественной историографии Б.А. Колчиным, А.Е. Леонтьевым и Р.С. Минасяном. Учитываются также работы, освещающие результаты применения этих схем к коллекции Гнёздова, и итоги исследований с применением металлографического анализа. Дополнительно были рассмотрены некоторые ключевые исследования, касающиеся регионов, с которыми в Гнёздовской коллекции обнаружены многочисленные аналогии. Это работы, в которых исследуются ножи и кузнечное ремесло Северной Европы, Англии и салтово-маяцкой культуры. Автором статьи впервые собраны вместе и рассмотрены все работы, касающиеся богатейшей коллекции ножей Гнёздова, прослежена эволюция использования этих данных как исторического источника. Результатом, в частности, стал список литературы, который может оказаться полезным не только для интересующихся конкретным археологическим памятником, но и для желающих ознакомиться с ножами как категорией находок в более широком контексте.

Научная школа В.И. Бовыкина своим становлением и развитием связана с историческим факультетом МГУ имени М.В. Ломоносова. Школа, которая существует уже несколько десятилетий и объединяет несколько поколений историков, продолжает развиваться и в XXI в. В статье предпринимается попытка обрисовать становление В.И. Бовыкина как исследователя, поиск им главных направлений своих научных интересов, постоянное расширение и обогащение исследовательского диапазона. Автор обращается к сохранившимся архивам ученого, воспоминаниям его учеников и коллег. Труды учеников В.И. Бовыкина разнообразны по проблематике. Не все его последователи работают в парадигме экономической истории, но ядро школы образуют исследования, посвященные именно данной тематике. В.И. Бовыкин формировался как специалист по истории России рубежа XIX–XX вв., и первоначально его школа была локализована в пределах истории России этого периода. Но постепенно проблематика последователей, развивавших традиции экономической истории, вышла за эти хронологические рубежи и сегодня включает уже исследования по экономической истории ХХ в. В новых экономических реалиях 1990-х гг. сам историк на многие вопросы экономической истории рубежа XIX–XX вв. стал смотреть под новым, «современным» углом зрения. Главные признаки научной школы В.И. Бовыкина определяются творческим интересом к историографии, источниковедению. Но эти составляющие исторической науки становятся средством для глубокого проникновения в экономическую историю России нового и новейшего времени. Важной чертой школы В.И. Бовыкина стала гуманитарная составляющая исследования экономической истории. Значителен вклад последователей и учеников В.И. Бовыкина в изучение личного фактора в экономической истории. Школа знаменита работами учеников, владеющих биографическим и генеалогическим методами. Благодаря усилиями последователей В.И. Бовыкина создан коллективный портрет отечественного предпринимательства. Несколько поколений последователей ученого развивают устойчивый интерес к экономической истории, ее гуманитарным проявлениям. Регулярно проводятся конференции, посвященные памяти В.И. Бовыкина.

Деятельность советской военной миссии в Соединенных Штатах Америки в начальный период Великой Отечественной войны впервые становится предметом исследования как в отечественной, так и в зарубежной историографии. Изучив материалы российских и американских архивов, а также публикации американских средств массовой информации, автор делает выводы о первых результатах переговоров, которые вели высокопоставленные советские военные с политическим руководством США. Хотя масштаб американской помощи Советскому Союзу в избранный хронологический период — с июля 1941 г. по февраль 1942 г. — был ограничен, да и американские поставки в СССР в самом начале Великой Отечественной войны осуществлялись в основном не в рамках программы ленд-лиза, а путем предоставления кредитов Советскому Союзу на прямые закупки вооружения, тем не менее, именно тогда были заложены основы союзнических отношений между СССР и США и определены основные параметры американской экономической помощи, выработаны логистика доставки грузов в Советский Союз, финансовая составляющая программы и произведена оценка возможностей американской оборонной промышленности. Важнейшей задачей представителей советской военной миссии в США было убедить американское руководство в том, что военное положение СССР не является катастрофическим, а Красная Армия сохраняет боеспособность. Материалы американской периодической печати дают важную информацию о развернувшейся летом 1941 г. борьбе как в средствах массовой информации, так и в политических и военных кругах США по вопросу о необходимости оказания помощи СССР и о формировании нового образа советского государства — союзника по совместной борьбе, а не идеологического оппонента. Особое внимание в статье уделено визиту главы советской военной миссии в США А.К. Репина в феврале 1942 г., характеру переговоров с президентом США и последовавшим решениям, которые способствовали реализации программы ленд-лиза в отношении Советского Союза.

Начало массовой иммиграции в США из Российской империи приходится на последние десятилетия ХIХ в. Статистика обоих государств отражает стремительный прирост потока отъезжающих/прибывающих за океан накануне Первой мировой войны. Изменение состава переселенцев в сторону преобладания выходцев из Восточной Европы, в основном евреев, еще современниками было охарактеризовано как «новая» иммиграция в Америке, своеобразие которой обуславливалось «культурной» замкнутостью, традиционализмом, религиозной ортодоксальностью. Проблемы, вызванные «новой» иммиграцией, являлись злободневными и острыми как в русском, так и в американском обществе. В России массовая экономическая (трудовая) эмиграция в Америку была спровоцирована во многом национальными и религиозными конфликтами. Эта тема поднималась на страницах отечественной прессы и в отдельных изданиях, инициаторами дискуссии выступали ведомственные чиновники, которые оперировали статистикой, и выступали с рекомендациями по урегулированию ситуации. В Соединенных Штатах возросший приток иммигрантов вызвал изменения в законодательстве и иммиграционной политике, в сторону введения ограничительных мер, а также привел к усилению влияния движения нейтивизма, создании специальной комиссии У.П. Дилинхэма для изучения всех аспектов, связанных с иммиграцией. В данной статье анализируется иммиграционная политика США, в частности рестрикционистское законодательство. Интеллектуальная элита США включалась в обсуждение проблемы «новой» иммиграции и транслировала свое видение проблемы через прессу. В существующей отечественной и американской историографии не уделялось должного внимания прессе Новой Англии. Между тем новоанглийская пресса проявлялся устойчивый интерес к проблеме «новой» миграции из России, а именно к ее значительной еврейской составляющей. Публицисты отмечали тенденции на трудовом рынке, сложности, вызванные адаптацией переселенцев, и восприятие их жителями Новой Англии. Волна «новой» иммиграции из Российской империи, обладавшая ярко выраженными специфическими чертами, оказала влияние на социально-экономические и общественно-политические процессы в Соединенных штатах в конце ХIХ — начале ХХ в.

Деятельность первого дворцового коменданта (начальника царской охраны) П.П. Гессе и его роль в окружении Николая II продолжает оставаться историографической лакуной. Изучение данной проблемы позволит приблизиться к решению вопроса о самостоятельности государственного курса последнего самодержца в начальный период царствования. В 1884 г. П.П. Гессе был назначен командиром Сводно-гвардейского батальона, осуществлявшего охрану царской резиденции. Безупречная репутация, храбрость, а также знакомство с наследником престола Николаем Александровичем стали причинами назначения генерала в 1896 г. на пост дворцового коменданта, хотя современники были склонны видеть в этом повышении влияние вдовствующей императрицы Марии Федоровны, а также выгодный для генерала брак. П.П. Гессе принимал участие в процессах назначения министров внутренних дел И.Л. Горемыкина, Д.С. Сипягина, В.К. Плеве и П.Д. Святополк-Мирского, однако попытки генерала провести на ответственный пост собственных кандидатов потерпели поражение. Также П.П. Гессе был причастен к решению вопросов внешнеполитического характера. На западном направлении (Франция) информатором генерала выступал заведующий заграничной агентурой департамента полиции П.И. Рачковский. Формально Гессе был членом дальневосточного кружка А.М. Безобразова, однако принимаемые им меры были направлены против агрессивной политики России на Дальнем Востоке. Накануне первой русской революции, в декабре 1904 г. дворцовый комендант выступал за проведение либеральных политических реформ, в частности, за введение общественных представителей в Государственный совет, что, однако, было отклонено царем. После событий 9 января 1905 г. и убийства великого князя Сергея Александровича в феврале 1905 г. генерал изменил свое отношение к необходимости преобразований и стал выступать с умеренно-либеральных позиций. Изучение биографии царедворца позволяет сделать вывод о том, что на рубеже XIX–XX вв. попытки окружения влиять на принятие царем тех или иных решений чаще всего терпели фиаско.

В статье рассмотрен процесс обсуждения и принятия в Западном комитете (1862–1864 гг.) временных правил для народных школ в губерниях Виленской, Гродненской, Ковенской, Минской, Витебской и Могилевской 23 марта 1863 г., а также роль в их корректировке обер-прокурора Святейшего Синода А.П. Ахматова. Правила допускали возможность использования «местных наречий» при обучении Закону Божьему католиков-белорусов и литовцев. В этой установке нашли отражение предложения попечителя Виленского учебного округа князя А.П. ШиринскогоШихматова и виленского генерал-губернатора В.И. Назимова, которые и после начала польского восстания 1863–1864 гг. не отказались от идеи сочетания в начальном обучении «местного наречия» с русским языком. Сменивший В.И. Назимова на посту главного начальника Северо-Западного края М.Н. Муравьёв стремился избегать радикальных подходов в конфессиональной сфере. Поэтому он предпочитал, в частности, не форсировать процесс «изъятия» польского языка из преподавания католического Закона Божия и введения вместо него русского (или белорусского) языка. Однако решающим фактором, определившим в 1863–1865 гг. практику применения временных правил 23 марта 1863 г., стало внесенное в журнал Западного комитета, но не опубликованное в «Полном собрании законов Российской империи» дополнение к ним. Это дополнение, вставленное по инициативе А.П. Ахматова, предполагало, что публикация любой литературы для народа на «местном наречии», касавшейся религиозного образования католиков, должна быть отложена до обсуждения и окончательного решения Святейшим Синодом. Вплоть до 1865 г. и назначения виленским генералгубернатором К.П. фон Кауфмана неопубликованное дополнение к временным правилам учитывалось Министерством народного просвещения в качестве основного аргумента для отказа от введения в Северо-Западном крае русского языка в религиозное образование католиков-белорусов. В 1864 г. именно на этом основании было отклонено подобное предложение попечителя Санкт-Петербургского учебного округа И.Д. Делянова в отношении Витебской и Могилевской губерний.

Предметом исследования настоящей статьи являются проекты административной реформы, подававшиеся на имя императора и его приближенных в 1856–1860 гг. Авторы этих записок (которые в основном отложилось в фондах Государственного архива РФ) видели своей главной задачей убедить власти в необходимости полноценной реформы системы управления. Однако в отличие от последователей модных в тогдашнем обществе идей децентрализации и самоуправления (проводившихся, в частности, в нашумевшей книге француза А. де Токвиля «Старый порядок и Французская революция»), авторы рассматриваемых проектов настаивали: необходимо в полной мере восстановить централизацию. Эти идеи, которые условно можно назвать «традиционалистскими», подразумевали, прежде всего, возвращение императору действенного контроля над всеми отраслями управления. Для этого следовало, в первую очередь, освободить государя от уймы рутинных дел; положить конец бесконтрольному положению министров, создав коллективный орган, подотчетный государю; создать своеобразную «властную вертикаль» на местах, восстановив и распространив на всю страну институт генерал-губернаторства; наконец, поднять престиж агентов царской власти на местах (губернаторов), расширив сферу их компетенции и упростив их сношения с монархом. Император благосклонно отнесся и к идее создания Совета министров, и к учреждению генерал-губернаторств, и к расширению полномочий местных властей. Совет министров был в самом деле создан, но так и не стал точным аналогом европейских правительств, а остался специфическим органом, дублировавшим Комитет министров. Что же касается идеи восстановления генерал-губернаторств на всей территории России, то она осталась лишь на бумаге. Правда, бурные общественные дискуссии о необходимости децентрализации также никак не повлияли на разработку правительством проектов реформ: наработки так называемой милютинской Комиссии, готовившей губернскую реформу на основе идеи децентрализации местной власти в конечном итоге легли под сукно. В этом смысле предреформенную эпоху можно назвать временем «административного бездействия».

В статье предпринята попытка проанализировать взаимоотношения государственного и общественного деятеля, археографа и литератора Александра Ивановича Тургенева с семейством Елагиных–Киреевских. Личность и жизненный путь А.И. Тургенева до сих пор остаются малоизученными. В работах филологов он обычно предстает «на вторых ролях», «в тени» других выдающихся личностей пушкинской эпохи, определявших ее культурную атмосферу. Историки же (за исключением И.В. Канторович) к данной фигуре специально не обращались. Представляется, что исследование некоторых (в силу ограниченного объема статьи) сюжетов из истории взаимоотношений А.И. Тургенева с семьей Елагиных–Киреевских позволит лучше осветить один из аспектов роли А.И. Тургенева в культурной и общественной жизни Москвы 1830–1840-х гг. Кроме того, статья вносит уточнения в принятые датировки ряда событий биографии Тургенева (таких, например, как время и место его очного знакомства с И.В. Киреевским). На основе опубликованных и архивных источников (в том числе впервые вводимых в научный оборот) показано, что А.И. Тургенев являлся частым посетителем салона А.П. Елагиной и собраний у Киреевских. Он не только принимал участие в горячих спорах о современной литературе и философии, которые там происходили, но также выступал как просветитель: Тургенев знакомил завсегдатаев московских «открытых домов» с интеллектуальными новинками Западной Европы, делился семейными воспоминаниями и рассказывал «исторические анекдоты». Через посредничество В.А. Жуковского А.И. Тургенев был привлечен к созданию журнала И.В. Киреевского «Европеец», принял в нем активное участие и в дальнейшем старался поддерживать это издание. Кроме того, характерные и для западника А.И. Тургенева, и для славянофила И.В. Киреевского терпимость к идейным противникам и широта взглядов позволили в начале 1845 г. напечатать в журнале «Москвитянин» последнюю тургеневскую «Хронику русского в Париже».

Автор обращается к проблеме реконструкции английской уголовно-исполнительной практики XVIII в. с применением междисциплинарного подхода и принципов нарративной юриспруденции. В свое время историки права описали систему уголовного законодательства Англии XVIII столетия в рамках политико-юридического подхода, более чем на сто лет задавшего оценочную парадигму для последующих поколений исследователей. Исключение из предметного поля исследования исторического контекста вело к упрощению правового дискурса рассматриваемой эпохи. Нарративная юриспруденция, относительно новое направление в философии права, представляет собой особый способ осмысления права, исходящий из того, что оно конструируется из историй, представленных в публичном виде. Ее методология позволяет рассмотреть проблему с точки зрения различных участников дискурса о противодействии криминальной активности, связать в единое целое правовые коммуникативные практики эпохи. В качестве аутентичного источника выбран популярный в профессиональных кругах справочник мирового судьи из Кембриджа Майкла Далтона «Государственное правосудие с описанием практики, обязанностей и полномочий мировых судей во время сессий и вне оных». Оригинальным новаторством судьи Далтона стал алфавитный порядок судебных прецедентов по вопросам, относящимся к юрисдикции мировых судей, — дороги, штрафы, налоги, оружие, мятежи и разбой и пр. Подобный принцип организации отличается от более поздних канонических описаний английской правовой системы, составленных У. Блэкстоном и Дж.Ф. Стивеном. Репрезентация историко-культурного контекста, в котором «вызревал» «кровавый кодекс» и усложнялся правовой тезаурус, базируется на уникальном алфавитном справочнике криминальных биографий арестантов знаменитой лондонской тюрьмы — «Ньюгейтском календаре». С опорой на компаративно-аналитический метод автор данной статьи сопоставляет категорию из разряда фелоний «взлом» с точки зрения ее трактовки в соответствующих главах «Государственного правосудия» и криминальной биографии, где подробно описываются обстоятельства совершения соответствующего преступления, а также ход судебного процесса над конкретной персоналией.

Статья написана в ответ на недавно опубликованные в «Вестнике Московского университета. Серия 8. История» «размышления» А.Л. Расторгуева, специалиста по средневековому искусству, по поводу книги Ролана Рехта «Верить и видеть. Искусство соборов XII–XV веков» и ее перевода. Эти размышления представляют собой самый подробный и неравнодушный с 1999 г. (года выхода книги) по сей день отклик на работу французского историка искусства. Автор подверг жесткой критике и ее саму, и русский перевод. При этом он затронул целый ряд вопросов истории средневекового искусства и искусствознания в целом. Поскольку рецензия А.Л. Расторгуева, пусть и запоздалая, поставила под вопрос научный характер рассматриваемой книги, а заодно научную компетенцию автора и переводчика, последний посчитал необходимым ответить на большую часть сделанных в рецензии замечаний. Многие из них вполне обоснованы, перевод действительно грешит неточностями и пропусками отдельных слов, рецензент внимательно сверил перевод с оригиналом. Однако немалая часть замечаний представляет собой предмет дискуссий в науке или основывается на личных предпочтениях и вкусах автора рецензии. Таковые не могут считаться истиной в последней инстанции, а значит, не могут служить и аргументом для тотального осуждения книги и ее перевода. В своей полемике рецензент, естественно, и сам допускает досадные неточности, не предлагает никакой позитивной программы, а некоторые его претензии к оригиналу и к переводу вовсе противоречат фактам. Целый ряд высказанных А.Л. Расторгуевым сомнений касается болевых точек науки об искусстве в целом, а это свидетельствует о том, что рецензируемая им книга Р. Рехта — событие. Полемика вокруг нее говорит сама за себя. Поэтому в настоящей работе предлагается как апология французской книги, так и попытка реабилитировать ее русский перевод.

Микеле Анджело ди Пьетро Мембрини (1460–1525) — художник позднего Кватроченто, в 1480-е гг. сотрудничавший с Бернардино Пинтуриккьо в Риме, а на рубеже XV–XVI вв. работавший в Лукке и ставший одной из наиболее ярких фигур местной живописной школы. В этот период живопись Лукки находилась под мощным влиянием флорентийского искусства 1470–1480-х гг.: композиционных схем Верроккьо и Лоренцо ди Креди, уравновешенного и нарядного стиля Гирландайо, лиричной манеры молодого Филиппино Липпи. Она представляется удивительной смесью манер различных флорентийских художников, оставивших городу свои работы. В стилевом отношении не является исключением и Микеле Анджело ди Пьетро, однако его отличает специфический интерес к декоративному языку в античном вкусе, который был освоен им в Риме, во время работы в мастерской Бернардино Пинтуриккьо. Микеле Анджело ди Пьетро активно использует в своей зрелой религиозной живописи античные мотивы, которые сводятся к довольно «стандартному» набору элементов, характерному для мастеров-эклектиков, и имеют преимущественно декоративную, а не смысловую функцию: это орнаментированные на классический манер архитектурные элементы, пюпитры, канделябры, изображения фантастических существ. Однако иконография и фантасмагорическая трактовка этих мотивов, разнообразие их источников указывают на самостоятельность художника в его отношении к классическому наследию, которое он мог изучать в подлинниках в римские годы. При большом сходстве в трактовке формы оно отнюдь не определяется воздействием работавших в Лукке художников, признанных мастеров декорации all’antica, — Амико Аспертини и Филип- пино Липпи, с которым Микеле Анджело ди Пьетро гораздо больше роднит интерес к нидерландской художественной традиции. Не исчерпывается оно и взаимодействием с лидером художественной школы Лукки Маттео Чивитали, который был приверженцем строгого классического языка, но выдает привязанность к некоторым решениям, воспринятым еще в римские годы из монументальной живописи Пинтуриккьо.

Жюль Мишле, тексты которого отличаются ярко выраженным авторским началом, определил многие ключевые вехи в научной биографии Ролана Барта, заявившего о «смерти автора» как научной концепции. Обращение к текстам французского семиолога дает основание видеть и в них следы авторского присутствия, выраженные, однако, совсем не так, как у французского историка. Указанные проявления сходства и различия между обоими мыслителями становятся более явственными, если представить, что Барт в своем восприятии стилистики исторических работ Мишле прошел круг. В начале творческого пути он восторженно воспринимал четко выраженную и даже нарочито демонстрируемую авторскую позицию Мишле. В представлении Барта историк представал во многом не как академический ученый, а как создатель страстного и психологически насыщенного нарратива. Подобная манера воспринималась Бартом как оптимально подходящая для описания прошлого. Высокий градус эмоциональности и крайний субъективизм оценок создавали возможность складывания богатого набора интерпретаций, что для будущего выдающегося семиолога представлялось наиболее принципиальным действием при об- ращении к историческому материалу. Следующей вехой бартовского восприятия Мишле стало время после появления концепции «смерти автора». Теперь взгляд и манера историка видились ему архаичными, изжившими себя и не соответствующими требованиям, предъявляемым к современному гуманитарному дискурсу. Однако столь неожиданная резкая оценка своего прежнего кумира является для Барта не столь прямолинейной и однозначной, как может показаться на первый взгляд. Констатируя несовременность Мишле, Барт одновременно переоткрывает его для эпохи нового гуманитарного знания, заявленной на Западе в рамках структуралистского подхода. Доминирующее личностное авторское начало у Мишле рассматривается Бартом одновременно и как одно из возможных означающих, интерпретирующих историю как означаемое. Богатство исторических фактов становится при такой проблемной фокусировке фактически бескрайним пространством для неограниченного семиозиса, что соответствовало разрабатываемой Бартом семиологии.

В статье рассматривается влияние «холодной войны» на общую динамику международных отношений во второй половине ХХ — начале XXI века. В центре внимания авторов вопрос о причинах устойчивости этой формы конфликтного взаимодействия США и нашей страны. Подчеркивается, что, несмотря на обширную зарубежную и отечественную историографию, посвященную «холодной войне», целый ряд вопросов, затрагивающих ее фундаментальные характеристики, остается недостаточно проясненным. Среди них, в частности, вопрос о критериях отнесения того или иного конфликта или события к проявлениям «холодной войны». Авторы обозначают эти вопросы и указывают пути поиска ответов на них, разбирают наиболее распространенные историографические концепции «холодной войны», анализируют в контексте этого явления такие основополагающие понятия международных отношений, как «суверенитет» и «безопасность». В статье предлагается объяснение причин продолжения «холодной войны» после распада СССР и прекращения блокового противостояния. Специальное внимание уделяется трансформациям «холодной войны», разным ее фазам, объясняются причины, приводившие к подобным изменениям. Авторы отвечают и на вопрос о том, какие факторы оказывали влияние на интенсивность «холодной войны», стимулировали ее накал и в то же время не допускали ее перерастания в полномасштабную «горячую войну» с использованием всего арсенала накопленных средств уничтожения. Предлагается авторская точка зрения на вопрос о том, следует ли рассматривать «холодную войну» как опасную аномалию, угрожающую нормальному развитию мирового сообщества, или же, наоборот, подобное глобальное противостояние позволяет трансформировать конфликтную напряженность между двумя крупнейшими в военном отношении державами в относительно приемлемую ситуацию стратегической стабильности. В работе указываются проблемы истории «холодной войны», требующие дальнейшего изучения или же уточнения объясняющих их концепций. Особое внимание уделено распространенному в настоящее время подходу, в соответствии с которым наиболее значимые противостояния конца XX — начала XXI века анализируются в категориях «холодной войны».

Вторая мировая война стала многомерным, сложным конфликтом, в котором происходили и переплетались, взаимодействуя и оказывая влияние друг на друга, сразу несколько масштабных и малых вооруженных конфликтов. Часть из них уже имела место, начавшись до 1939 г., часть была межгосударственными конфликтами, не перешедшими ранее в фазу вооруженного противоборства, часть возникла и стала осевой для системы международных отношений уже после сентября 1939 г. В связи с таким переплетением конфликтов возникает необходимость уточнить вопрос о причинах Второй мировой войны. В целях выдвижения научной гипотезы о причинно-следственной связи между структурными особенностями системы и условиями начала войны стоит вести речь прежде всего о наличии функционального ядра в системе (обеспечивающего ее стабильность) и о его состоянии накануне войны. Другой комплекс проблем связан с существованием полюсов (центров сосредоточения мощи и принятия военно-политических решений) в системе, равно как и с процессом поляризации (наращивания противостояния интересов) этих центров. В основе предлагаемой концепции происхождения Второй мировой войны и условий ее начала лежит тезис о том, что сложившееся в период между двумя мировыми войнами системное состояние не было многополярным. Поляризация (как процесс резкого расхождения интересов внутри группы великих держав) привела к складыванию биполярности как нового макроструктурного принципа организации системы. На определенном этапе это положение дел дополнила смена лидера по мощи на глобальном уровне. Состояние системы международных отношений в 1939 г. приобрело принципиально новое макроструктурное качество — незавершенную (или кластерную) биполярность. Эта особенность возникла в силу незаконченности процесса формирования противоборствующих военно-политических союзов. Таким образом, центральный комплекс теоретических проблем, поставленных в статье, будет связан с оценкой той роли, какую накопление мощи и борьба за лидерство в этой области сыграли в формировании условий для возникновения Второй мировой войны.