Статьи

Становление высшего женского образования в Российской империи происходило поэтапно. Первым шагом в этом направлении было разрешение женщинам посещать некоторые университетские лекции на рубеже 1850–1860-х гг., но вопрос о систематическом образовании в это время даже не поднимался. Не в последнюю очередь — по причине несоответствия программы женских средних образовательных учреждений требовавшемуся уровню знаний для студентов первых курсов университетов. Второй немаловажной причиной медленного внедрения высшего женского образования была незаинтересованность в нем правительства. Однако первый женский вуз — открывшиеся в 1872 г. Курсы ученых акушерок при Медико-хирургической академии (с 1876 г. Женские врачебные курсы) — имел именно государственный характер. Заслуга в этом принадлежала военному министру Д.А. Милютину, не только принявшему курсы в свое ведомство, но и, в обход бюрократических правил, добившемуся расширения их программы. В статье рассмотрены попытки организации высших женских учебных заведений как обществом, так и правительством, подчеркиваются, с одной стороны, сложности, с которыми сталкивалась общественная инициатива при организации курсов, а с другой — двойственное положение государственных структур, вынужденных вводить высшее женское образование вопреки тенденциям общей правительственной политики. Немало усилий было приложено организаторами Женских врачебных курсов и к тому, чтобы максимально дистанцировать их от студенческого движения, доказать лояльность слушательниц, их приверженность исключительно занятиям учебой. Следующим шагом должно было стать создание отдельной системы женского высшего образования, но ни одно ведомство не взяло на себя решение этой трудной задачи. Отказалось от курсов и Военное министерство, где после отставки Д.А. Милютина (1881) начались реформы, сделавшие «несообразным» существование в его структуре женского образовательного учреждения. В результате, несмотря на всеобщее признание приносимой курсами пользы, они просуществовали всего 15 лет и были закрыты в 1887 г.

Предметом исследования является пребывание на территории Смоленской губернии военнопленных турецкой армии в годы Крымской войны (1853–1856 гг.). Данный исторический эпизод изучается в фокусе реализации российского законодательства о военнопленных и использования местных ресурсов и административных практик для их материального обеспечения. Положения и выводы в основном базируются на сравнительном анализе российского законодательства в отношении военнопленных и делопроизводственной документации административных институтов Смоленской губернии, занимавшихся делами военнопленных. Впервые в исследованиях о военнопленных в центре внимания автора не внешнеполитические аспекты или статус иностранца на территории России, а материальное обеспечение военнопленных и их отношения с местным населением в аспекте их повседневных контактов. Обеспечение военнопленных осуществлялось одновременно с организацией Смоленского государственного подвижного ополчения, что ухудшало общую экономическую ситуацию в одной из внутренних губерний России накануне отмены крепостного права. Военнопленные турецкой армии были размещены лишь в двух городах Смоленской губернии (в Смоленске и в Рославле). Автор приходит, тем не менее, к выводам, что опыт пребывания военнопленных в отдельной губернии России выявлял недостатки режима военного плена на территории всей страны; что режим военного плена, включавший нормы военного и уголовно-исправительного законодательства, вместе с тем зиждился на признании принципа гуманизма в отношениях к пленным. Проблемы материального обеспечения военнопленных в целом отражали финансовые отношения между центральными и местными органами государственной власти в России в середине XIX в., а также механизм использования натуральных повинностей для решения местных и государственных задач. Финансовые отношения, осложненные условиями военного времени, предопределили обеспечение военнопленных за счет местных ресурсов. Материальные условия жизни военнопленных были причинами ряда бытовых конфликтов между пленными турецкой армии и жителями Смоленщины, хотя в целом эти отношения имели вполне миролюбивый характер.

Разработанная богословами и правоведами еще в эпоху раннего Средневековья теория справедливой войны опиралась на три взаимосвязанных компонента: справедливую причину, легитимную власть и стремление к миру как конечной цели. Эта концепция позволяла рассматривать войну даже между христианами как допустимый инструмент восстановления общественного порядка и нарушенной законности. Несмотря на формальное равенство трех необходимых условий, определяющим фактором оставалась легитимность власти. Независимо от справедливости причин и благородства целей христианская доктрина категорически запрещала любое частное кровопролитие как средство разрешения конфликтов. Среди средневековых богословов, обращавшихся к проблеме войны в христианском мире, особое место занимает английский реформатор церкви Джон Уиклиф. В своей критике военных действий он проводил четкое разграничение между ветхозаветной и новозаветной традициями, строя аргументацию против войны исключительно на текстах Нового Завета. Раскрывая греховную сущность войн, которые оправдывались защитой законов, Уиклиф называл возмездие за нанесенную обиду проявлением злобы, а возвращение отнятого имущества — корыстью. Помимо теоретических рассуждений о неких абстрактных войнах, он также обращался к конкретным историческим событиям, например к войне английских королей за французскую корону. Уиклиф утверждал, что хороший государь должен заботиться исключительно о своих подданных, а не стремиться к завоеванию чужих земель. Радикальное неприятие Уиклифом насилия и кровопролития непосредственно связано с ключевой темой его философской доктрины — представлением о природе власти. Утверждая божественное происхождение любой земной власти, Уиклиф связывал ее легитимность с божественной благодатью, для сохранения которой правителю надлежало беспрекословно повиноваться Всевышнему. Это подразумевало необходимость соблюдения евангельских заповедей — любви к врагам и прощения причиненного ими зла. Из данной теологической концепции следовал важный политический вывод: объявление войны означало для законного государя утрату божественной благодати и, как следствие, легитимности власти. В таком случае подданные освобождались от обязанности повиноваться приказам монарха, связанным с насилием.

Алфавитный оракул — это собрание из 24 прорицаний, расположенных наподобие акростиха по алфавитному принципу. Алфавитные оракулы сохранились только в эпиграфическом материале и датируются II — началом III в. н.э. Одиннадцать надписей происходят из южных областей Малой Азии и лишь одна — с Кипра. Изучение этой надписи прошло несколько этапов, и самым неожиданным образом текст, обнаруженный в виде 13 фрагментов, был в итоге полностью восстановлен. Осколки мраморной плиты с надписью были найдены в 1930–1931 гг. Шведской Кипрской экспедицией возле города Солы в местечке Холадес во дворе храма B (храм Афродиты). В 1937 г. Э. Экман идентифицировал эту надпись как гимн Афродите. В 1939 г. Г. Бьёрк доказал, что надпись представляла собой алфавитный оракул, и его вывод в том же году опубликовал Л. Робер, тогда как сама статья Бьёрка вышла в свет только в 1956 г. В 1963 г. при раскопках храма Аполлона в Гиераполе во Фригии был обнаружен блок с алфавитным оракулом, написанным не ямбическим триметром, как все известные образцы, а гекзаметром. Издавая текст этой надписи, Дж. Пульезе Каррателли обратил внимание на многочисленные смысловые совпадения с оракулом из Сол. В 1988 г. К. Бриш и Р. Одо опубликовали алфавитный оракул, найденный Бришем в 1972 г. на территории Тимбриад в Писидии. Текст этого оракула, отличавшийся от остальных ямбических оракулов, совпал со всеми фрагментами из Сол. Это позволило полностью восстановить текст кипрского оракула. Однако изучение оракула из Сол в сравнении с другими алфавитными оракулами в работах по Малой Азии «оторвало» его от Кипра и кипрских исследований. Так, в 2012 г. Й. Папантониу, ссылаясь на К. Хаджииоанну, называет его гимном Афродите. Целью данной статьи было не только рассмотреть все перипетии научной судьбы оракула из Сол, но вернуть его в русло исследований религии Кипра.

Цель работы — определить происхождение и эволюцию «героической» трактовки поведения князей во время штурма Владимира войском Батыя в феврале 1238 г. и оценить ее достоверность. Предмет исследования — рассказы о нашествии Батыя, дошедшие в составе русских летописей второй половины XIII — XVI в., а также произведения ранней отечественной историографии второй половины XVIII в. В результате анализа текстов установлено, что в ранних летописных памятниках князья не изображались героями сопротивления завоевателям. Утвердившаяся в историографии «героическая» трактовка поведения князей стала результатом более позднего переосмысления рассказа Лаврентьевской летописи, в которой также не шла речь об активной борьбе князей с татарами. Попытки придать их поступкам героический характер стали предприниматься начиная с первой трети XV в., что нашло наиболее яркое выражение в рассказе Софийской первой летописи. На каждом следующем этапе переосмысления этого события владимирским князьям приписывались все более воинственные по отношению к завоевателям намерения. В рамках более поздних летописных сводов, вплоть до Никоновской летописи первой трети XVI в., такой подход книжников стал преобладающим. Трактовка Никоновской летописи с незначительными уточнениями перешла в раннюю отечественную историографию — труды В.Н. Татищева, М.М. Щербатова, Екатерины II, И.М. Стриттера и др. Особняком в этом смысле стоит «История» М.М. Щербатова, который, разделяя «героическую» трактовку поведения князей, тем не менее, критиковал их за «дух неумеренной набожности», который, по его мнению, стал одной из причин отказа от «защищения Отечества», а, следовательно, и поражения. Впрочем, эта точка зрения историографа не получила развития у следующих поколений историков: Н.М. Карамзин, С.М. Соловьев и другие классики историографии XIX в. продолжили трактовать события, связанные с осадой Владимира, в духе позиции, закрепившейся в Никоновской летописи.

На протяжении раннего и зрелого Возрождения, в XV — первой половине XVI в., площадь Синьории во Флоренции являлась символом флорентийской коммуны и свободы республики. К середине XVI столетия ее пространство претерпело кардинальные изменения, заполнившись многочисленными статуями, внушительными как по своим размерам, так и по пластическому решению. Оно оказалось включенным в систему репрезентации нового правителя — герцога Козимо I Медичи. Из монументов, возведенных на площади в разные годы, сложилась развитая художественная программа, отражавшая амбиции молодой медичейской власти и ее представления о собственных достижениях. Осью ансамбля в 1560-е гг. стали три мраморных гиганта — «Давид» Микеланджело Буонарроти, «Геркулес и Какус» Баччо Бандинелли и «Нептун» Бартоломео Амманати, входивший в состав монументальной фонтанной группы. Дополнила их скульптура, которая находится в Лоджии деи Ланци, примыкающей к площади, прежде всего «Персей с головой медузы» работы Бенвенуто Челлини, а также существенно более ранняя группа «Юдифь и Олоферн» Донателло. Статуи, соединившиеся на площади Синьории, отражали как старореспуб ликанские идеалы, которые в новом контексте могли бы восприниматься как антимедичийские, так и эксплицитно монархические образы, но в совокупности образовали единый аллегорический замысел, направленный на прославление флорентийского герцога и проводимой им государственной политики. Вхождение республиканских символов в новый имперский дискурс придворной культуры осуществлялось двумя путями — интеграцией этих образов в галерею аллегорических образов герцога Козимо и полемикой флорентийских мастеров со скульптурами Донателло и Микеланджело. Республиканские образы, прежде символизировавшие независимость и свободу флорентийской коммуны, оказались подчиненными системе репрезентации и прославления герцога Козимо и вместе с работами Бандинелли, Челлини и Амманати отразили важнейшие пункты его политической риторики — идеи божественного происхождения его власти, дарования мира и процветания Флоренции, построения нового «золотого века». правонарушений в сфере миграции.

Вопрос технологии изготовления перегородчатых эмалей, несмотря на его длительное изучение, до сих пор до конца не решен. Автор предпринял попытку разобраться в сложностях этой проблемы, для чего были привлечены данные письменного источника, а именно, трактат Теофила и исследования некоторых археологических находок с эмалями. В результате было установлено, что описание технологического процесса изготовления изделий с эмалями, приводимое Теофилом, соответствует эмалям, изготавливавшимся главным образом в Европе, а также в Китае. В зарубежной литературе их называют Zellenemail. Здесь металлические перегородки припаивают на поверхность металлической, как правило, золотой пластины с рамкой, напаянной по краю. Полученные ячейки заполняются эмалями, не оставляя свободного металлического фона. Другой вид эмали, происхождение которого связывается с Византией, в зарубежной литературе обозначают термином Senkemail. В этом случае перегородки припаивают ко дну углубления, оттиснутого в золотой пластине либо полученного более сложным способом, когда в ней вырезается контур будущего изображения, а углубление в виде лотка припаивается снизу. В результате эмалевое изображение оказывается помещенным на золотой фон. В отечественной историографии эти виды эмалей не разделяются, для них используется единый термин — клуазоне. Наибольшее распространение на территории Древней Руси получили эмали византийского типа, Senkemail. Видимо, это и послужило причиной путаницы в расшифровке технологии их изготовления на основе текста Теофила, описывающего способ изготовления Zellenemail. Изучение некоторых бронзовых археологических предметов с эмалями, обнаруженных на территории Владимиро-Суздальской Руси, показало, что перегородки в них накладывались уже после того, как были выполнены эмалевые изображения. Такой способ изготовления в сочетании с использованием дешевого материала — бронзы — автор оценивает как имитацию дорогих золотых украшений. Можно предположить, что наклад металлических деталей на эмаль для передачи складок тканей и драпировок одежд использовался и в технологии изготовления византийских эмалей на золоте — Senkemail правонарушений в сфере миграции.

В последние годы в миграционное законодательство Российской Федерации вносится большое количество изменений, и 2024 год не стал исключением. Изменения в законодательстве в значительной степени обусловлены объективными факторами политического и экономического характера, связанными с динамично меняющимся политическим и экономическим состоянием российского государства, органов его публичной власти. Авторами статьи приведен обзор и анализ основных изменений законодательства в сфере миграционной политики и регулирования правового положения иностранных граждан и лиц без гражданства в Российской Федерации. Предметом междисциплинарного исследования являются нормы российского законодательства, регламентирующие правовой статус иностранных граждан и лиц без гражданства в России, их права, обязанности, а также ответственность за совершенные правонарушения в сфере миграции, порядок пребывания и нахождения указанных лиц на территории Российской Федерации. Нормы федерального законодательства, как вновь принятые, так и уже существующие, рассмотрены в историческом контексте. В статье исследованы значимые изменения в законодательстве РФ в сфере миграционной политики по состоянию на 2024 г. Особое внимание уделено ряду частных вопросов, связанных с уточнением правового положения высококвалифицированных специалистов из числа иностранных граждан и лиц без гражданства. В связи с тем, что в современной юридической доктрине большое внимание уделяется различным организациям, не являющимся органами публичной власти в организационном отношении, но наделенным отдельными государственными или иными публичными полномочиями, авторы статьи рассмотрели применительно к миграционной сфере новое правовое регулирование статуса федеральных государственных унитарных предприятий, функции учредителя которых осуществляются Министерством внутренних дел РФ, а также государственных бюджетных учреждений города Москвы. Кроме того, уделено внимание мерам принуждения и мерам ответственности (как административной, так и уголовной), которые предусмотрены принятыми федеральными законами. Описаны конструкции новых составов преступлений и административных правонарушений в сфере миграции.

Создание и ликвидация Особого временного комитета науки (1922–1924) уже исследовались. Однако в научный оборот не была введена большая часть относящихся к этой теме документов, а сама она рассматривалась в отрыве от взаимоотношений Академии наук с Наркомпросом в целом и Главнаукой в частности, что привело к некоторым искажениям. Настоящая статья воссоздает контекст событий и введением в научный оборот новых архивных документов устраняет лакуны, образовавшиеся из-за рассмотрения только верхнего пласта документации. 1923 год в отношениях Академии наук и Наркомпроса стал переломным: Наркомпрос ревниво относился к праву Академии наук иметь особую смету и некоторую самостоятельность в решении научных вопросов. Особенно остро эти противоречия и претензии Наркомпроса на полную власть над Академией наук проявились, когда Наркомпрос и Главнаука стали оспаривать прежде полученные Академией благодаря Особому временному комитету науки льготы. Острая фаза конфликта Академии наук с Главнаукой была так или иначе улажена в начале 1924 г., однако последующее возникновение в Со-внаркоме вопроса о том, Совнаркому СССР или Совнаркому РСФСР должен подчиняться Особый временный комитет науки, скорее всего, было связано именно с противоречиями между Академией и Главнаукой. Затеянное юридическое обсуждение вопроса о превращении этого комитета в постоянный и всесоюзный привело к его ликвидации, при этом за формальными возражениями скрывались сущностные, о которых не говорилось напрямую. Автор высказывает и обосновывает мнение о том, что подобные действия были частью одной политической линии как с одной стороны, так и с другой, имели системный и стратегический характер. В результате реализации подобной политики СССР на долгие годы остался без крайне эффективного координирующего и наделенного в том числе исполнительной властью органа управления наукой в масштабе всей страны.

В центре внимания автора статьи — деятельность двух комиссий, направленных британскими лейбористами в Ирландию в 1920 г. Напряженная обстановка на острове, продолжавшееся противостояние между католиками-республиканцами и протестантами-юнионистами, выступавшими за сохранение союза с Лондоном, вызывали пристальное внимание в лагере социал-демократов. Не добившись от правительства Д. Ллойд Джорджа согласия организовать независимое расследование происходивших нарушений закона со стороны сил порядка, лейбористы предприняли в 1920 г. две попытки самостоятельного изучения ситуации на острове. Комиссии, направленные в Ирландию, состояли из известных лейбористов, в том числе членов парламента. В ходе первого визита партийные активисты посетили в основном крупные города и беседовали с представителями ирландских рабочих, членов профсоюзов. Второй визит оказался лучше подготовлен и охватил, наряду с городами, ряд деревень, населенные пункты на юго-западном побережье Ирландии, где наблюдалась особо сложная ситуация. Автор отмечает, что во время второй поездки члены партии смогли взять свидетельские показания у большего числа людей, включая многочисленных жертв насилия и поджогов. Особое внимание в статье уделено впечатлениям лейбористов от жестоких событий, произошедших в Балбриггане 20–21 сентября 1920 г., а также стрельбе на стадионе Кроук Парк в Дублине 21 ноября 1920 г. В работе рассказывается о встречах лейбористов по возвращении в Лондон с представителями правительства. Автор обращается к спорам, имевшим место в рядах партии по ирландской проблематике и отношению к национализму в целом, а также к пропагандистской кампании, организованной партией в начале 1921 г. в различных частях Великобритании с целью донести до населения истинную картину происходящего в Ирландии. Кампания стала кульминацией лейбористских попыток привлечь общественное внимание к вопиющим проявлениям жестокости британских властей на «изумрудном острове»

Из шести русских газет, которые выпускались во Львове, находившемся под властью русской администрации в августе 1914 — июне 1915 г., частными были только «Новый край» и «Червонная Русь», издававшиеся соответственно в марте–апреле и мае–июне 1915 г. Обе газеты ранее практически не попадали в поле зрения отечественных историков даже в качестве источника информации. В статье показано, что фактически это было одно и то же периодическое издание с одинаковыми оформлением, содержательной моделью и условиями выпуска. Закрытие «Нового края» и последующий перезапуск газеты под новым наименованием были связаны с неприязнью штаба главнокомандующего армиями Юго-Западного фронта к издателю газеты Н.И. Капеллеру, который в конце 1914 г. стал фигурантом громких разбирательств вокруг создания книжно-газетных киосков на железнодорожных станциях Галиции. Прекращение издания «Нового края» свидетельствовало о слабой позицию властей Галицийского генерал-губернаторства, которым пришлось отменить собственное разрешение на выпуск газеты и солидаризироваться с позицией штаба главнокомандующего армиями фронта. Вскоре после того, как «Новый край» прекратил существование, военные власти санкционировали учреждение нового печатного органа под названием «Чер вонная Русь». Издателем этой газеты стал бывший редактор «Нового края» П.Я. Курносов, но всё остальное — от помещения редакции до программы номеров — не поменялось. Небольшое различие в риторике двух изданий обуславливалось осложнением обстановки на Юго-Западном фронте: в разгар наступления противника в Галиции «Червонной Руси» приходилось уделять большее внимание критике панических настроений и ободрению населения. В целом, несмотря на конкуренцию со стороны русских газет Львова и российской прессы, поступавшей в город, «Новый край» и «Червонная Русь» пользовались популярностью у читателей благодаря разнообразному и оригинальному содержанию и сбалансированному вниманию к международным новостям и местным известиям, что отмечалось даже польской прессой Львова

В статье рассматриваются воспоминания бывшего российского посла в Австро-Венгрии Н.Н. Шебеко, которые практически не введены в научный оборот. Историки использовали, и то очень редко, только их французский перевод (для характеристики российско-румынских отношений в 1912–1913 гг., когда Шебеко был посланником в Бухаресте). Авторы впервые сделали основой публикации русский текст мемуаров Шебеко, который хранится в Бахметевском архиве Колумбийского университета в Нью-Йорке. Предметом внимания являлась преимущественно та часть воспоминаний, которая касалась отношений Российской империи с Австро-Венгрией и Германией. Цель исследования — выявить в источнике факты по истории взаимоотношений России с ведущими государствами Тройственного союза и примыкавшей к ним Румынией, а также оценки, которые давал Н.Н. Шебеко политике МИД по указанному вопросу. Также в статье излагаются факты о происхождении и истории рода Шебеко (на основе документов РГИА), анализируются политические взгляды российского дипломата. В результате исследования выявлена его связь с министром иностранных дел А.Б. Лобановым-Ростовским, который добился перехода автора воспоминаний с военной службы на дипломатическую. Приводимые в статье факты позволяют по-новому оценить деятельность министров иностранных дел А.П. Извольского и С.Д. Сазонова. Из воспоминаний Шебеко видно, что он был инициативным дипломатом и нередко оказывал влияние на позицию российского МИД. Он способствовал разрядке российско-германских отношений в 1910–1911 гг., много сделал для того, чтобы Румыния перестала следовать в фарватере австро-венгерской политики и начала сближение с Россией. Итогом удачной работы Н.Н. Шебеко в Берлине и Бухаресте стало его назначение послом в Вену. В столице Австро-Венгрии Н.Н. Шебеко, в соответствии с указаниями Николая II, стремился к улучшению отношений между двумя державами. Авторами выявлены важные детали, касающиеся обстоятельств Июльского кризиса 1914 г

25 января 2025 г. отмечалось 270 лет со дня основания не только Московского университета, но и гимназии в его составе (позже получившей наименование Академической). Она была создана в рамках первоначального «Проекта об учреждении Московского университета», и ее открытие состоялось даже раньше, чем было налажено регулярное чтение лекций для студентов. В течение XVIII в. и в начале XIX в. именно гимназия (в силу многочисленности своих учеников) во многом определяла характер взаимодействия университета и общества. Гимназия существовала в 1755–1812 гг. Она занимала значительную часть Главного здания Московского университета, но была закрыта после пожара Москвы 1812 г., поскольку лишилась своего помещения. В 2016 г. гимназия была воссоздана в структуре современного Московского государственного университета. Это событие ставит вопросы о преемственности традиций и исторической памяти как внутри университета, так и памяти о старейшей средней школе в России вообще. На обсуждение этих вопросов нацелено данное исследование. В нем рассмотрены основные вехи истории Академической гимназии, особенности ее учебного процесса, финансирования и социального состава учащихся. Показано, каким образом опыт существования университетской гимназии был востребован в современной истории МГУ. Раскрыты основные задачи, заложенные в современный учебный процесс, параметры учебы, особенности проектной деятельности учащихся, отмечены их сходства и отличия с историческими прототипами. В контексте создания в гимназии экспозиции молодежного музея, которая будет посвящена истории этого учебного заведения, представлены некоторые традиции, передававшиеся через поколения и возрожденные вновь. Отмечается вклад гимназии в изучение истории университета на современном этапе. Сделан вывод о значимости исторической памяти о гимназии как для самих ее учащихся, так и в контексте развития общей историографии среднего и высшего образования в России.

Автором статьи осуществлено моделирование исторической динамики численности сельского русского населения XVIII — середины XIX в. на примере одной вотчины Костромской губернии. Данная, относительно небольшая, вотчина была выделена из обширных владений вдовы боярина Ф.И. Мстиславского во второй четверти XVII в. и просуществовала в практически неизменных границах вплоть до отмены крепостного права в 1861 г. Вотчина сменила нескольких владельцев, включая представителей высшей русской аристократии (Львовых, Ромодановских, Лопухиных) в XVII — первой половине XVIII в. В Российском государственном архиве древних актов и Государственном архиве Костромской области сохранился комплекс архивных документов, включающий материалы писцовых и переписных книг восьми ревизий, позволяющий проследить жизнь данной вотчины на протяжении всего указанного периода. Важно отметить, что данная вотчина не знала массовых опустошений, эпидемий и переселений, что позволяет рассматривать ее в целом как замкнутую систему. Таким образом, она является ценной площадкой для применения и отлаживания количественных формализованных подходов на таком микроуровне. В настоящей работе автором развивается подход, основанный на привлечении математического аппарата одного из направлений математической статистики — теории ветвящихся процессов, что является новизной. Предложенная автором методика позволяет оценить величину коэффициента естественного прироста в следующем поколении даже в случае частичной неполноты исходных данных по ревизиям, приближенно рассчитать численность поколений, не отраженных в переписях. Причем это касается не только мужской, но и женской его части, что особенно актуально для всего XVII в. и первой половины XVIII в., когда женщины не учитывались. Кроме того, автор получает приблизительную оценку утайки населения вотчины в ходе проведения первой ревизии 1719–1722 гг. Ее размер оказывается значительным, но не таким огромным, как это можно встретить в работах ряда ведущих отечественных исследователей.

В статье рассматривается английская колониальная и торговая экспансия на канадском Севере, в регионе Гудзонова залива, в период с конца 1660-х гг. до подписания Утрехтского мира в 1713 г. Основным инструментом этой экспансии была Компания Гудзонова залива (КГЗ), которая по условиям королевской хартии от 1670 г. номинально получила огромные территории (примерно треть современной Канады). Однако в рассматриваемый период компания занималась почти исключительно скупкой пушнины у индейцев в факториях, расположенных на берегу Гудзонова залива в устьях крупнейших рек, которые служили основными коммуникациями для аборигенов, живших во внутренних районах Североамериканского континента. С самого начала КГЗ обладала большими связями не только в торговых, но и в правительственных кругах и пользовалась значительной поддержкой при дворе. В рассматриваемый период побережье Гудзонова залива являлось ареной ожесточенного соперничества англичан с французами, которые также стремились к эксплуатации его пушных богатств. В статье вскрывается роль и место региона в англо-французском соперничестве того времени, показываются особенности развития событий на побережье залива в период войны Аугсбургской лиги и Войны за испанское наследство. Подробно рассматриваются англо-французские переговоры различного уровня, в ходе которых обсуждались в том числе вопросы, касавшиеся Гудзонова залива. Отмечается, что незначительные масштабы столкновений представителей двух колониальных держав на побережье залива резко контрастировали с напряженностью дискуссий, происходивших по этому поводу в Европе между английскими и французскими дипломатами. При этом исход стычек и сражений в регионе практически не влиял на исход переговоров. Судьба побережья Гудзонова залива зависела от той обстановки, которая складывалась на ключевых театрах военных действий и от перипетий большой европейской политики. В то же время важную роль играли возможности и связи КГЗ, активно защищавшей и продвигавшей свои интересы.